Главная  – ТО, ЧТО НАС ОБЪЕДИНЯЕТ  –   Творчество

Николай Полянков: он выжил, чтобы стать художником

11.10.2021
Николай Полянков: он выжил, чтобы стать художником
Экспозиция из 31 картины

В фонде картинной галереи «Традиция» имени Германа Прянишникова, которая в будущем году отметит свое 30-летие, более 700 картин профессиональных мастеров живописи. Неслучайно в свое время даже Национальный художественный музей Беларуси сенсационно показал выставку под названием «Искусство из светлого города». Почти все произведения получены в дар от благодарных художников. Многие оставили не только отдельные картины, но и целые экспозиции. Именно так поступил замечательный гомельский художник Николай Степанович Полянков. В фонде — 31 произведение этого замечательного живописца. 19 декабря нынешнего года будем отмечать 100-летие со дня его рождения. Он выжил, чтобы стать художником.

Жизнь — трагическая повесть

Вспоминаю слова Николая Степановича: «Вот рассказал бы я о своей жизни Василю Быкову, и появилась бы из-под его пера еще одна трагическая повесть». Отнесся я к ним тогда с легким недоверием или со снисхождением: многие из нас считают свою жизнь достойной повести, а то и романа. Но теперь, перебирая письма Полянкова (а писал он их мне до последних дней), вчитываясь не только в них, но и в свои торопливые записи наших многочисленных бесед, понимаю, что он был прав. Да, его жизнь достойна быковской повести. Он был талантливым живописцем. А это значит, что всецело принадлежал своему дару. Спешил дописать так и не оконченную картину о войне, хотя знал, что обречен. В сущности, все еще оставался на ее фронтах. Радовался участию в недавней республиканской выставке, посвященной 60-летию Великой Победы…

Раскрываю одно из его писем: «Мне исполнилось 83 года. Поздравлений было много. Тосты подняли за меня, за хозяйку. Я даже забыл о своей болезни. А она напоминает о себе все время: пишу письмо — и слышу боль в позвоночнике. Как работать? Как обмануть эту боль?..» Так писал он мне 25 декабря 2004 года. В письме много фамилий, воспоминаний. А вот письмо, датированное 10 июля 2005 года. Оно еще откровеннее: «Из дома не выхожу. 35 лет прожил в квартире и не замечал, что есть пороги. Сейчас они стали опасными, непреодолимыми. Хожу осторожно, как по минному полю…» И самое горькое признание: «Я уже не работаю…» Но зато сколько восхищенной благодарности жене: «Рядом со мной удивительная Мария Ивановна. Она и врач, и медсестра…»

И еще трагические строки: «Со мной в онкологическом диспансере в палате лежал такой же больной, как я. Он неоднократно обращался к мысли о самоубийстве. Этим все сказано. Мне тоже очень тяжело, но смерть не берет меня. В фашистских концлагерях выжили самые сильные. Из 6 миллионов военнопленных — только миллион 600 тысяч. Я — один из них…»

Но и в эти горькие минуты он писал мне о том, что его волнует судьба выставочного зала Союза художников в Гомеле. Того самого, который он, будучи ответственным секретарем правления, смог выхлопотать обращениями в ЦК Компартии и в Министерство культуры. По-прежнему оставался неравнодушным к тому, что происходит в самом городе, радуется его ухоженности и красоте. Восхищается тем, что в Гомеле появилась прекрасная картинная галерея Гавриила Ващенко. Я уже знал, что родился Николай Степанович 19 декабря 1921 года в городе Барань Оршанского района. Три года учился в знаменитом Витебском художественном училище. Вот как вспоминал он о нем: «Это художественное училище было действительно знаменитым. Валентин Дежиц — ученик Петрова-Водкина — стал моим первым учителем. Лев Лейтман, один из лучших учеников Пэна, преподавал на 3-м курсе. Анализируя мои рисунки, он однажды заметил: «Это будущий Левитан…» С ним соглашался и директор Иван Ахремчик. В то время училище было единственным художественным учебным заведением Беларуси. Столько молодых дарований собралось в нем — и в военном лихолетье они почти все погибли. Я написал картину, посвященную их памяти…»

Фронтовая судьба

Но, конечно же, Василю Быкову он хотел рассказать не об этом, а о своей фронтовой судьбе: «В армию меня призвали 17 марта 1941 года — с 3-го курса. Служил в 260-м отдельном танковом полку в Красном Урочище под Минском. Нас, неподготовленных танкистов, вооружили ржавыми полуавтоматами и направили на фронт сразу же, когда началась война. В районе Дзержинска мы заняли оборону. А потом, чтобы не попасть в немецкое окружение, довелось проходить по 70 километров в сутки. Спали на ходу. У меня об этом есть картина, которая так и называется — «Фронтовой сон». Едва успели переехать на подводах Березину, как бомбы посыпались на мост. Добрались до Кричева. Потом был путь на Москву. Но в Калужской области остановились: бомбили наш поезд. Кое-как оказались в Калуге. Под Ульяновском был летний лагерь, где продолжали учебу. Чтобы хоть что-то съесть, голыми руками выкапывали из-под снега картошку… А тут ударили 40-градусные морозы. Ни пилы, ни топора не было, и мы в металлическую бочку в казарме закладывали целиком бревно. Спали не раздеваясь. Вскоре нам, водителям танков Т-34, присвоили звание старших сержантов и направили в Нижний Тагил за боевой техникой. Но на фронт не пустили, — узнали, что я художник. Рисовал наглядные пособия, выпускал боевые листки… Однако я не собирался оставаться в тылу. И когда в отсутствие командира стали набирать добровольцев на фронт, написал заявление. Так очутился в маршевой роте. Командир, когда узнал обо всем, подошел ко мне и не по-военному тихо спросил: «Зачем ты это сделал?» Но фронтовой эшелон уже ждал нас.

Разгрузились по дороге на Ржев. Нашу отдельную 255-ю танковую бригаду сразу же бросили в бой. Мы оторвались от снабженцев и от машин с горючим. По нашему танку прицельно бьют немцы. Десантников, которые находились на нем, уже нет. На земле вижу много расстрелянных солдатиков. Останавливаю танк, но командир приказывает: «Вперед!» Еду по погибшим… Наше орудие и пулеметы не умолкают. Мы в пылающем поселке. Кажется, горит танк. Мощную оборону врага, наконец, прорвали. Но мотор вдруг глохнет. Приоткрываю с трудом люк. По мне стреляют немцы. Бросаюсь в речку и плыву. Теряю на берегу сознание. Когда очнулся, понял, что ранен. Пробираюсь вдоль немецких окопов, найти пытаюсь дорогу к своим… На 3-й или 4-й день прячусь в сене в каком-то сарае, но неожиданно именно в нем расположились и немцы. Слышу крик: «Партизан!» Раненного, обессиленного, меня отвезли в Ржев — в лагерь для военнопленных. Падаю на землю сразу же за воротами. Могу только лежать и не шевелиться. Не помню, сколько прошло времени. Меня поднимает молодой военнопленный. Отводит в какую-то будку. Оказывается, он военфельдшер. Осматривает, скальпелем вырезает большой осколок — без обезболивания, конечно же. На спине две глубокие раны, много мелких (и теперь в легких 6 осколков). Мое место через три дня займет больной тифом… Перевезли в лагерь под Вязьмой. Пленные там находились под открытым небом. Раны мои никто не перевязывал — и они начали гноиться. Из них сыпались черви… А потом снова дорога. Эшелон прибыл в Молодечно. Врач, который осматривал раненых, распорядился: «В госпиталь!» Лежали на полу. Еда — пайка хлеба и черпак баланды. Медикаментов нет. Есть только риванол — жидкость для промывания ран. Бинты старые, рваные…»

От побега до побега

Снова и снова перелистываю записи в старом блокноте. Вот ответ на вопрос: «Вас тоже тогда и тиф не обошел?» «Да, меня сразу же перевели в тифозное отделение. Тут были кровати, но с красными одеялами. Оказалось, что они с двух сторон покрыты сплошным слоем налитых кровью тифозных вшей. Раненых не перевязывали — какой смысл? Они все равно умирают. Никакого лечения, только пайка хлеба в виде сухаря. Я выжил. Зимой 1943-го нас снова грузят в товарные вагоны, везут на север. Нет даже воды. Многие умирают. Я добираюсь до оконца, чтобы подышать воздухом, и вдруг замечаю, что колючая проволока обледенела. Облизываю ее — и так утоляю жажду. Доехал живым до эстонской станции Тапа. Дальше путь — в Германию. На территории Латвии попробовали убежать. Всех сразу же переловили немцы. Моя «тройка» продержалась на свободе несколько дней. Потом тюрьма в городе Бауске, в Риге. Из карцера я вышел таким, какие не живут. Спас меня бывший студент Витебского художественного училища Борис Карабанкин. Ежедневно в определенное место он приносил котелок баланды — у него была связь с кухней. Он рисовал немцам. Судьба Бориса до сих пор мне неизвестна».

Читаю, перечитываю торопливые записи. Вот рассказ о том, что довелось испытать в Германии: «В конце лета 43-го года нас привезли в Ламедорф, в лагерь смерти. От голода в глазах темнело. У выхода из барака — большой штабель голых трупов… Потом снова дорога. На территории Верхней Силезии — очередной побег. И на этот раз — только три дня свободы. Засада. Тюрьма в Гливице. Работа в шахте. Но лопату с углем поднять не могу. Шахтеры рассматривают мои раны, следы от побоев и добиваются перевода меня наверх, в мастерскую по ремонту вагонеток. Это и спасло. Хотя вскоре получил травму — перелом ноги… Жаль, что не сохранились мои рисунки лагерных больных…»

В этой беседе я напомнил Николаю Степановичу, что зима 44-го была временем, когда советские войска приближались к Польше. И он охотно откликнулся: «Ночью мы слышали гул наших самолетов. Тогда же, зимой, нас отправили на станцию. Меня друзья везли на санках — идти не мог. Потом был город Рыбник. Всех больных оставили в каком-то доме на голом полу. Здесь мы встретились, может, впервые, с пленными англичанами. Польские женщины ежедневно приносили нам по две картофелины. А когда начался бой за Рыбник, то и этого не стало. Всюду пламя, пожары. Была надежда, что о нас немцы забыли, но — нет. Загнали в такую же холодную школу. Правда, англичан повели куда-то отдельно. Немцы не очень-то обращали на нас внимание, видя нашу беспомощность. Да и вообще это были уже не те надменные фашисты. Затем мы попали (тоже под охраной) в женский монастырь. Здесь нас угощали мятным чаем, а потом — вновь бесконечная колонна военнопленных. Двигались очень медленно, укутанные в лагерные простыни, одеяла. Так и перешли польско-чешскую границу».

Продолжение следует...

Смотреть все